Кошелёк лежал на кухонной полке, рядом с банкой засахаренного варенья, которое никто не ел уже год. Ирина на автомате проверила его — снова не хватало двух тысяч. Не три, не пятьсот — ровно две. Как будто по какому-то семейному тарифу. Не украла. Взяла. Для «надо». Без спроса, но со священным правом матери.
Она выдохнула и захлопнула кожаную обложку. Думать об этом не хотелось, хотя тело уже реагировало — легкая дрожь в пальцах, тошнота где-то под рёбрами. Как будто организм знал — разговор опять сорвётся на скандал, даже если она молчит.
Из ванной вышел Антон, с полотенцем на плечах, бодрый, с мокрыми висками. Принюхался.
— Чё, опять курицу жаришь? — спросил он, почесывая живот и направляясь к холодильнику.
— Она вчерашняя. Разогреваю, — спокойно ответила Ирина, не поворачиваясь.
— Ты бы хоть раз суп сварила, а? Как мама, — усмехнулся Антон, доставая бутылку лимонада.
Она не ответила. Молча включила конфорку. Курицу будто заело на сковородке — шипела и прыгала.
В голове крутилось: «Как мама». Вот и живи с мамой.
Ирина понимала — она в ловушке. Не физической, не с цепями. Психологической. Семейной. Вежливо-отравленной.
Свекровь жила в соседнем доме — в той самой двушке, которую купил покойный отец Антона. В девяностые. Тогда ещё по ваучерам, с доипотечным рвением. Квартира была давно выплачена, обжита, и, конечно, в глазах свекрови — единственно правильное место для её сына.
Свою двухкомнатную, съёмную, Ирина и Антон брали три года назад. Сами. За свои. Почти без помощи. С мебелью с «Авито», шторой на прищепках и микроволновкой, которая трещала, как старый радиоприёмник. Ирина гордилась. Свекровь — фыркала.
— Снимать — это деньги на ветер, — говорила она, доставая из духовки пирог с маргарином, будто ставила печать на истине. — Вот у меня — всё своё. И никто никого не гонит.
Но гонит. Только не словами — манипуляциями. Мелкими, липкими, как варенье из красной смородины. Много сахара, никакой пользы.
Вечером, после работы, Ирина зашла в аптеку. Купила таблетки от головы, и ещё что-то для себя — просто, чтоб почувствовать, что может тратить деньги. Сама. На себя. Не объясняя.
Подошла к дому — увидела Антона. Он стоял у подъезда матери. В руках — сетка с продуктами. На лице — виноватая улыбка, когда заметил Ирину.
— А ты чё здесь? — неловко.
— Я? Аптека рядом, — сухо. — А ты?
— Мама попросила. Картошку и масло. Сказала, у неё давление.
Ирина смотрела на сетку. Картошка, масло, сигареты. Давление, да.
— Слушай, она же вчера просила масло, — тихо сказала Ирина, отводя взгляд.
— Ну да. Кончилось, наверное, — пожимает плечами.
— У неё оно не кончается. Оно мигрирует.
— Ты опять начинаешь, — раздражённо бросил он. — Помогать ей нельзя теперь?
— Помогать — можно. Но ты не видишь, что она просто привязала тебя к себе?
Он молчит. Жмёт пакеты в руке. Смотрит на дом, будто надеется, что окно откроется и мама выкинет белый флаг.
— Ладно, я пойду, — бросает он и уходит в подъезд. Не оборачивается.
Ирина стоит, как вкопанная. Ветер хлопает аптечной сумкой по ноге. Внутри — лекарства, купленные за её деньги. Не общие. Её.
На следующее утро всё было как обычно. Антон ушёл на работу, свекровь позвонила в девять утра.
— Ир, ты не могла бы зайти? У меня капли закончились. Эти… сосудистые. Голова кружится. И ещё батарейки к пульту, а то он опять щёлкает не туда.
— Я на работе, Тамара Ивановна, — сдержанно сказала Ирина. — После шести смогу.
— Да? Ну ладно… Просто у меня давление, и, конечно, никому я не нужна. Вы же все заняты.
Слова были обычные. Интонация — как мокрое одеяло. Тяжёлое, тёплое, липкое.
Ирина положила трубку и почувствовала, как у неё дрожат руки. Не от злости. От бессилия.
На обед ушла в кафе. Села у окна. Кофе — горький. Мозг — шумит.
Почему она позволяет это? Почему молчит?
Она знала почему. Потому что «она же мать». Потому что у неё давление. Потому что если уйдёт — Антон не пойдёт за ней. Он останется. Там. Где «масло опять кончилось».
Вечером, дома, она увидела открытый кошелёк. Не там, где оставляла. Деньги — опять исчезли. Не всё, но достаточно, чтобы это уже нельзя было считать случайностью.
Ирина не закричала. Не выбросила кошелёк. Не ушла. Она просто подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Лицо — бледное. Под глазами — тень. Взгляд — как у человека, который долго держит дыхание, чтобы не утонуть.
— Это не просто деньги, — прошептала она. — Это про то, что ты считаешь меня пустым местом.
Антон пришёл позже. Поставил пакет на стол.
— Мама пельмени передала. Ещё свитер тебе связала. Хочешь — выкини. Но ей будет обидно.
Ирина села напротив. Смотрела ему в лицо.
— Она брала деньги из моего кошелька. Уже не в первый раз. Без спроса.
Он замер. Потом отвёл глаза.
— Ну может… Она думала, ты не заметишь. Или вернуть хотела. Может, ей срочно нужно было.
— А ты сам не хочешь ничего сказать? Никак? — голос дрожал, но Ирина держалась.
— Ну… Она мать. Она… — он запнулся. — Ты же знаешь, как у неё всё устроено. У неё пенсия копеечная. Я бы ей сам дал, но ты…
— Но я что?
Молчание.
Он не сказал. Он не защитил. Не оправдал. Не осудил. Он просто ушёл в душ.
Вода за стенкой шумела, как река забвения.
А Ирина сидела и смотрела на пельмени. Переданные с любовью. Завёрнутые в заботу. Утонувшие в манипуляции.
На следующий день свекровь предложила переехать.
— Ну а чё, — весело говорила она, доставая очередной «сюрприз» — расшитые занавески с петухами. — Квартира большая, вы молодые, зачем вам снимать? У меня комната свободная. Жилищный вопрос решим, а там — глядишь, и накопите на своё. Я ж не вечная…
Антон молчал.
Ирина смотрела на него. Он не спорил. Он не возражал. Он думал. Думал, как сэкономить. Как всё упростить.
А она чувствовала, как внутри всё сжимается.
Это не предложение. Это капкан. Оформленный в виде заботы. Вышитый крестиком.
Когда они вышли, Антон шёл рядом, будто ничего не произошло.
— Слушай… Может, и правда стоит подумать? Ну, на пару лет. Аренду не платить. С мамой проще будет. Она поможет. Всё-таки родная кровь…
— Я — не кровь? — спокойно спросила Ирина. — Или кровь — это то, что можно сосать, пока не кончится?
Он остановился.
— Ты перегибаешь.
— А ты — прогибаешься, — бросила она и пошла вперёд.
В ту ночь она не спала. Повернулась к нему спиной. Слышала, как он ворочается. Хотел что-то сказать — не сказал.
За окном — ветер. На кухне — пельмени в морозилке. В кошельке — ничего.
А в сердце — тревога. Пронзительная. Как перед бурей.
Переезд состоялся внезапно, будто кто-то дёрнул рубильник и выключил сопротивление. Как-то так получилось, что за выходные они уже были с чемоданами у Тамары Семёновны. Мол, временно. Пока с деньгами напряжённо, пока «разберутся», пока «не накопят».
Ирина не спорила. У неё тогда уже наступила фаза — «пусть будет». Та самая, когда проще не мешать, а наблюдать. Как затопит. Как рухнет.
Комната, отведённая им, была бывшей спальней Тамары Семёновны. С фиолетовыми обоями, гарнитуром восьмидесятых и массивным зеркалом, в котором Ирина казалась себе не женщиной, а героиней советского кино — в шубе, на фоне цветастой занавески и мрака.
На второй день свекровь принесла «семейный конверт» — старый почтовый, с логотипом Сбербанка.
— Вот сюда будете складывать деньги. На коммуналку, продукты, всякое. У нас всё честно. Общий бюджет. Чтобы без обид.
— А можно мы пока по-старому? — мягко, но сдержанно ответила Ирина. — Мы свои расходы ведём отдельно.
— Да я ж не для себя! — фыркнула Тамара Семёновна, сжимая конверт в руке. — Просто порядок должен быть. Ты же знаешь, как оно бывает… А то потом — «а кто мясо ел?», «а кто свет включал?». Лучше сразу договориться. Чтобы без гнильцы.
Антон сидел в кресле и молчал. Ковырял ноготь. Смотрел в сторону.
Ирина молчала тоже. Потому что понимала: если начнёт говорить, пойдут слова не те. Грубые. Острые.
А Тамара Семёновна уже пошла на кухню, ворча:
— Вот всё на мне. Система, деньги, порядок. А потом удивляются, почему мужчины уходят…
Конфликт вспыхнул через неделю. Из-за чека.
Обычный бумажный чек из магазина. Лежал на холодильнике. В списке — дорогой крем, прокладки, шоколад, бутылка сухого вина. Тамара Семёновна заметила его первой.
— Это что, наши деньги? — громко, с интонацией прокуратуры. — Вы это за свои или за общие?
Ирина не поняла сначала. Потом — поняла. Потом — выдохнула.
— Это мои. За свои. Как и раньше.
— А чего тогда чек на холодильнике валяется? — прищурилась свекровь. — Как будто в отчёт. Или чтоб кто-то увидел? Не красиво, Ирин.
— Я его случайно оставила. Без подтекста, — сухо. — Убрать?
— Да не, пусть лежит. Как напоминание. Что у нас тут, знаешь ли, не курорт.
Антон вошёл в этот момент, снял куртку.
— Что опять?
— Ничего, — сказала Ирина. — Просто тут бухгалтерия по прокладкам началась.
— А чего ты огрызаешься? — встрепенулась Тамара. — Нормально спросила. Или уже нельзя?
— Можно, — Ирина улыбнулась, — только, когда вы у меня в кошельке берёте, вы не спрашиваете.
Свекровь побелела. Секунда тишины.
— Ты что, с ума сошла? — ледяным тоном. — Обвиняешь старого человека?
— Нет. Констатирую.
Антон застыл. Потом резко:
— Так, всё, хватит. Давайте без наездов. Устали все. Я сейчас уеду, и вы тут раздерётесь.
— Да уезжай, — бросила Ирина. — Только не забудь, что ты в доме мамы. А я — в её обвинениях.
Через два дня конфликт добрался до белья.
Ирина зашла в ванную — на вешалке висели её трусы. Развешенные. Перед зеркалом. Видимо, свекровь решила постирать вещи за неё, «чтоб не застаивались».