Пётр Алексеевич Горелов к этому дню готовился так, будто ему предстояло снова спуститься под воду на тридцатиметровую глубину — туда, где темнота давит на барабанные перепонки, а воздух из шланга кажется единственной ниточкой, связывающей тебя с миром живых. Только на сей раз никакого шланга не было. И дышалось отчего-то тяжелее, чем в старом, проржавевшем водолазном скафандре.
Всю жизнь Пётр проработал водолазом на реке Шексне — чинил опоры мостов, поднимал со дна утопленные баржи, вырезал автогеном куски искореженного металла. В Черноводье его когда-то уважали. Да что там — боялись даже. Шутка ли: сунуть голову в свинцовую каску, обвязаться пудовыми ботами и уйти туда, где вода цвета чайной заварки скрывает любые следы. А он уходил — и всегда возвращался. Только с годами променял речное дно на другое дно, куда более вязкое и тёмное. Променял на «беленькую».
Теперь он жил отшельником в старой водонапорной башне на окраине Черноводья — кирпичном, замшелом цилиндре, который местные власти списали за ненадобностью ещё при прошлом губернаторе. Башню Пётр выкупил за бесценок, когда от него ушла жена Лидия, забрав шестилетнюю дочь Таисию. С тех пор минуло пятнадцать лет. Жена давно обосновалась в Мурманске, с новым мужем, с новой жизнью, а Таисия — девочка с глазами цвета балтийского янтаря — выросла и стала художницей. Не из тех, что рисуют акварельные берёзки на продажу курортникам, а настоящей, с выставочными залами, критиками и грантами. Однажды, году в тринадцатом, прислала отцу открытку — с репродукцией Шагала. «Папа, у меня скоро персональная выставка в Невьянске. Если хочешь — приезжай. Только, пожалуйста, будь… нормальным. Твоя Тая». Слово «нормальным» было подчёркнуто дважды. Он тогда не поехал — как раз лежал после очередного запоя, трясся так, что зуб на зуб не попадал. Открытку, впрочем, спрятал в жестянку из-под монпансье, стоявшую на каминной полке.
Но в этот раз всё обещало быть иначе. Два месяца назад — в первых числах марта, когда Шексна ещё стояла подо льдом, — пришло письмо. Настоящее, бумажное, в кремовом конверте с вензелем галереи «Колокол». Таисия приглашала его на открытие своей итоговой экспозиции «Глубина». Тема — река, тишина, подводный мир. Дочь писала, что вдохновлялась рассказами матери о его старой работе, о том, как он «ходил на дно». И что главная картина триптиха называется «Водолаз». «Я бы очень хотела, чтобы ты увидел. Правда».
Пётр прочитал письмо двенадцать раз. Сначала — с недоверием. Потом — с какой-то щемящей, почти забытой гордостью. Потом — с ужасом. Потому что понимал: ехать надо. И понимал, что он, Пётр Горелов, пятидесяти двух лет, с седыми космами, жёлтыми от табака пальцами и запахом перегара, въевшимся в одежду намертво, — вряд ли тянет на вдохновение для чего-то светлого.
И он начал готовиться. Так, как готовятся водолазы к сложному спуску.
Три недели Пётр не брал в рот ни капли. Спиртное вылил в нужник всё, до последней капли — даже ту заветную фляжку с «фронтовой», что подарил ему когда-то старый боцман. Самогон, купленный у бабки Килины, отдал бродячему псу Баркасу — тот понюхал ведро, чихнул и убежал. Курить, правда, не бросил, но сократил до трёх папирос в день. Умывался ледяной водой по утрам, до ломоты в скулах, и глядел на себя в засиженное мухами зеркало. Оттуда смотрел обрюзгший, заросший мужик с красными прожилками на носу. «Ничего, — бормотал он, выскребая щетину опасной бритвой. — Потянем. Не к министру на раут».
За неделю до поездки Пётр сходил в Черноводское сельпо и купил новый картуз — чёрный, с лаковым козырьком. Старый костюм, оставшийся с похорон тётки, был откровенно плох: брюки лоснились на коленях, плечи висели мешком. Пришлось раскошелиться на тёмно-серую пару в магазине готового платья, что держал на базаре хитрый армянин Армен. Там же приобрёл белую сорочку и галстук — тёмно-вишнёвый, в мелкую крапинку.
— Для свадьбы или для похорон? — поинтересовался Армен, заворачивая покупку в хрусткий пергамент.
— Для воскрешения, — хмыкнул Пётр и сам удивился тому, что сказал.
В ночь перед отъездом он почти не спал. Башня гудела от ветра — старые кирпичи пели свою бесконечную, тоскливую песню, похожую на гул в ушах при кессонной болезни. Пётр сидел за столом, разглаживал шершавыми пальцами письмо дочери и думал. Думал о том, как Таисия, будучи семилетней крохой, стояла на берегу Шексны и махала ему рукой, пока он, облачённый в медный шлем, медленно погружался в тёмную воду. Мир тогда исчезал — оставались лишь колышущиеся водоросли, похожие на волосы утопленниц, да тяжёлое дыхание в такт клапанам воздушного насоса.
Он помнил всё. Помнил ржавый остов парохода «Свияга», что затонул ещё в Гражданскую. Помнил, как однажды нашёл на дне старинный браунинг — тот рассыпался в руках от прикосновения. Помнил лицо Лиды, её усталые, заплаканные глаза перед уходом: «Ты и там, на дне, и здесь — на дне. Только на речном дне ты герой, а здесь — призрак. И дочь свою ты утопишь вместе с собой». Она была жестока, но, пожалуй, права. Таисию он утопил. Утопил в своём малодушии, в своей тоске, в своей неспособности выплыть.
На рассвете Пётр надел новый костюм, картуз и вышел к автобусной остановке. Утро было зябкое, сиреневое. Над Шексной курился туман. Баркас проводил его до столба и сел, поджав хвост. Дорога до Невьянска предстояла долгая — сначала на автобусе до станции Гремячий Ключ, потом поездом через две губернии.
В автобусе трясло. Пётр сидел на заднем сиденье, вцепившись в колени, и чувствовал, как внутри, под ложечкой, зарождается знакомая, липкая, сводящая скулы тяга. Маленький бес, сидевший где-то в солнечном сплетении, нашёптывал: «Ну чего ты, в самом деле? Одна стопка — для храбрости. Одна не повредит. Ты же почти неделю сухой! Заслужил». Пётр скрипел зубами. Вспоминал, как выливал флягу, как смотрел на своё отражение, как хрустела бумага письма в руках.
На вокзале в Гремячем Ключе, пока ждал поезда, он едва не сорвался. В станционном буфете торговали разливным пивом; кислый, хлебный запах ударил в ноздри, и рука сама собой потянулась к карману. Но тут объявили прибытие. Пётр резко развернулся и почти бегом бросился к поезду, подхватив свой единственный фибровый чемодан, где лежали бутерброды и смена белья.
Поезд нёсся сквозь рыжие апрельские поля. Пётр стоял у окна в тамбуре и смотрел, как проносятся мимо размокшие просёлки, покосившиеся избы, голые перелески. Против воли он начал репетировать. «Здравствуй, Таюша. Я приехал. Ты уж прости, что старый, что… ну… не очень. Но я вот. Приехал». Слова выходили корявыми, будто галька во рту. Потом он подумал: «А что, если она меня обнимет?» — и сердце пропустило удар. Не от радости — от страха. От того самого страха, который заставляет водолаза лишний раз проверить шланг перед погружением.
Невьянск оглушил его. После тишины Черноводья город казался вавилонским столпотворением: трамваи, лошади, автомобили, крикливые торговки, мальчишки с газетами. Пётр шёл по Казанской улице, сверяясь с помятым листком, где был записан адрес галереи «Колокол», и чувствовал себя даже не провинциалом — а пришельцем с иной планеты. Люди оборачивались. То ли из-за его нелепого галстука, то ли из-за растерянного лица. В витринах отражался пожилой, сутулый мужчина с остановившимся взглядом.
Галерея помещалась в двухэтажном особнячке с лепниной и широкими окнами. У входа толпился народ: дамы в шубках, несмотря на апрель, господа в пенсне и шляпах, репортёры с блокнотами. Пётр замер на углу. Ему вдруг показалось, что его новый костюм — нелепая маскировка, что все сейчас увидят его истинную суть: суть забулдыги с водонапорной башни. Он проглотил ком, поправил галстук и двинулся к дверям. Но тут случилось то, чего он боялся больше всего. В животе снова проснулся бес. Бес нашёптывал: «Загляни-ка в ту рюмочную на углу. Одну — чисто для куража. Ты же не опозоришься перед дочерью? А если опозоришься, так хоть будет на что списать».
И Пётр завернул в рюмочную. Она называлась «Ласточка». Там пахло кислой капустой и махоркой. За стойкой стоял румяный детина в засаленном фартуке. Пётр попросил «сто грамм казённой». Руки дрожали так, что он едва не расплескал. Выпил одним махом — не почувствовал. Попросил ещё. Потом — ещё. Бес внутри затих, замурлыкал, свернулся клубком. Стало тепло и почти спокойно. Пётр крякнул, закусил солёным огурцом, поправил картуз и вышел на улицу. Теперь он был готов.
В галерее его никто не встретил. Он вошёл, стараясь ступать как можно тише, и сразу ослеп от яркого электрического света. Стены были залиты белым, на них висели большие полотна — преимущественно синие, зеленоватые, с размытыми контурами. Где-то угадывались очертания рыб, где-то — человеческая фигура, словно парящая в невесомости. Пётр озирался, щурясь, и вдруг увидел ЕЁ.
Таисия стояла у центрального триптиха в окружении гостей — высокая, тонкая, в струящемся платье цвета морской волны, с уложенными на затылке пепельными волосами. Она держала в руке бокал шампанского и что-то оживлённо рассказывала пожилой чете, сверкавшей бриллиантами. Лицо дочери разрумянилось, глаза сияли. Она была прекрасна. И она была — чужой. Пётр понял это сразу. Между ними лежала пропасть глубже Шексны.
Он шагнул вперёд, задев плечом какого-то господина с моноклем.
— Тая… — позвал он. Голос прозвучал хрипло и слишком громко.
Дочь обернулась. Её лицо на мгновение побелело, потом залилось краской. Она узнала его. Но прежде чем она успела сказать хоть слово, Пётр, подгоняемый бесом и тоской, добавил:
— Вот он я, доча! Приехал! Гляди-ка — твой батька, водолаз! Чего ж ты, родная, не встречаешь?
Он хотел подойти, но наступил на собственный шнурок, покачнулся и, пытаясь удержать равновесие, схватился за угол ближайшей картины. Полотно (небольшой этюд, изображавший корягу) сорвалось с крючка и с треском рухнуло на пол. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только его сиплым дыханием.
— Боже мой… — выдохнула дама с бриллиантами.
Пётр нагнулся поднять картину, но его повело, и он едва не протаранил головой мраморный постамент с фарфоровой вазой. Кто-то засмеялся. Кто-то брезгливо отодвинулся. Таисия стояла не двигаясь, только её руки мелко дрожали, и шампанское выплёскивалось из бокала на ковёр. К ней быстро подошёл мужчина лет тридцати пяти — элегантный, с аккуратной бородкой и цепким взглядом. Пётр помнил его по фамилии — не то Штерн, не то Штраль. Критик. Главный хвалитель и, кажется, жених Таисии.
— Тая, кто этот человек? — спросил критик негромко, но так, что услышали все. — Ты его знаешь?
И тогда Таисия ответила. Ответила так тихо, что Пётр скорее угадал слова по губам, чем услышал:
— Нет. Я его не знаю. Должно быть, ошибся адресом.
Зал поплыл перед глазами. Пётр выпрямился. Он был пьян, но не настолько, чтобы не понять смысл сказанного. Дочь отказалась от него. Прилюдно. При всех этих важных, блестящих людях. Она сказала «я его не знаю». Та самая девочка, что стояла на берегу и махала ему, пока он уходил в темноту. Та самая, что написала «Водолаза».
— Тая, — повторил он, теперь уже шёпотом. — Дочка, это ж я.
Критик поджал губы и кивнул охраннику — здоровенному детине с бычьей шеей. Охранник взял Петра за локоть — вежливо, но стальной хваткой.
— Господин, вам лучше выйти на воздух. Прошу следовать за мной.
Пётр не сопротивлялся. Его вывели через чёрный ход в продуваемый ветрами двор, заставленный ящиками и бочками. Дверь за спиной захлопнулась с металлическим клацаньем. Он остался один посреди чужого, безразличного города. Всё кончилось.
Он брёл, не разбирая дороги. Невьянск потемнел, зажглись тусклые фонари, с реки потянуло сыростью. Пётр шёл мимо доходных домов, лабазов, церквей, сам не зная куда. В голове стучала одна фраза: «Я его не знаю». Не «папа», не «отец», не «прости». Просто — «не знаю». И это было страшнее любой брани.
Ноги принесли его к городскому мосту через Свирь — широкому, чугунному, построенному ещё при императоре. Под мостом ворочалась чёрная апрельская вода, унося льдины и мусор. Пётр встал у перил. Посмотрел вниз. Там, в водоворотах, ему было знакомо каждое движение. Он знал, как вода смыкается над головой, как холод обжигает тело даже через прорезиненный костюм, как наступает момент — самый страшный, — когда перестаёшь бороться и просто отдаёшься течению. Он часто думал об этом моменте. Иногда — с тоской. Иногда — с облегчением.
«Вот оно, дно, — подумал Пётр. — Не речное. Моё. Дальше падать некуда. Тая… Господи, прости…» Он перекрестился нетвёрдой рукой, взялся за холодный поручень и уже занёс ногу через ограду, как вдруг услышал за спиной старческий, скрипучий, но очень отчётливый голос:
— Молодой человек! Не сочтите за труд — помогите слепому перейти мост. Темень, хоть глаз выколи.
Пётр вздрогнул и обернулся. На тротуаре, в двух шагах от него, стоял невысокий сухонький старик в потёртом пальто с каракулевым воротником. В одной руке он держал трость с белым наконечником, в другой — чёрный саквояж. Глаза старика были прикрыты тёмными очками, лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало кроткое, почти иконописное спокойствие.
— Я, вообще-то, не молодой, — хрипло ответил Пётр, всё ещё держась за перила.
— Ну, супротив меня — юноша. Мне восемьдесят три. И я, признаться, замёрз. Вы не могли бы проводить меня до дома? Я живу тут недалеко, в переулке Гончарном.
Что-то в тоне старика — совершенно будничном, как если бы он просил прикурить, а не спасал человека от прыжка в ледяную воду, — заставило Петра опустить ногу обратно на тротуар. Он помедлил. Потом шагнул к слепому и осторожно взял его под руку.
— Ну, пошли, отец. Показывай дорогу.
— Вот спасибо. А то я уж думал, ночевать на мосту придётся. Вы, кстати, чем так пахнете? Никак казённой изволили?
— Было дело, — буркнул Пётр.
— Бывает. Я сам, грешным делом, в молодости к рюмочке прикладывался. Потом бросил. Хирург должен иметь твёрдую руку.
Так, слово за слово, они пошли. Старик представился Арсением Моисеевичем Крейном — в прошлом ведущим хирургом Невьянской губернской больницы, ныне — пенсионером-отшельником. Ослеп он не сразу. Рассказал, что пятнадцать лет назад случился пожар в доходном доме, и он, оказавшись рядом, вытаскивал детей из огня. Наглотался дыма, повредил зрение, но оперировать продолжал. Постепенно тьма сгущалась, пока не накрыла полностью. Последнюю операцию — удаление аппендицита у мальчика — сделал на ощупь, ассистенты только подавали инструменты и молча плакали.
— И что же, не страшно было — резать вслепую? — спросил Пётр, когда они свернули в тихий, мощённый булыжником переулок.
— Страшно, голубчик. Ещё как страшно. Но я знал анатомию как свои пять пальцев. И знал, что если не сделаю я — мальчик умрёт. А тьма… тьма — она не снаружи. Она внутри. Когда внутри света достаточно, никакая слепота не помеха.
Пётр промолчал. Они подошли к невзрачному двухэтажному дому, облупленному, но чистому. Старик долго возился с ключами, наконец дверь подалась, и они вошли в маленькую, тесную прихожую. Пахло сушёными травами, старыми книгами и карболкой.
— Проходите, проходите. Сейчас чайку сообразим. У меня, слава богу, руки помнят, где что стоит.
— Да зачем вам всё это? — вдруг вырвалось у Петра. — Зачем вы меня с моста сняли? Шли бы себе мимо. Я — конченый человек. Меня дочь родная знать не хочет. Жена бросила. Работы нет, друзей нет. Зачем я вам?
Арсений Моисеевич остановился. Медленно, на ощупь повесил пальто на вешалку, поставил саквояж. Потом снял тёмные очки и поднял на Петра мутные, белые, как у античной статуи, глаза. Зрелище было жутковатое, но одновременно — пронзительное.
— Вы водолаз, Пётр Алексеевич? — тихо спросил он.
— Был когда-то. А вы откуда…
— Я слеп, но не глух. И не безумен. Когда вы говорили там, на мосту, — вы сказали «дно». Сказали с такой интонацией, будто знаете о дне не понаслышке. А я много лет лечил людей, и знаю: те, кто был на дне в прямом смысле, — водолазы, шахтёры, подводники — они по-особенному смотрят в пустоту. Так вот, расскажите мне, батенька, что вы видели там, в глубине. Опишите. Мне, слепому, это важно.
И Пётр, сам не зная почему, начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё более гладко, как на исповеди. О том, как вода меняет цвет: наверху — зеленоватая, к десяти метрам — бурая, а глубже — чёрная, как дёготь. О том, как звуки становятся глуше и собственное дыхание кажется голосом Бога. О том, как однажды он нашёл на дне Шексны затопленную баржу с зерном; зерно проросло под водой, и в свете фонаря это выглядело как диковинный подводный лес, колышущийся бледными стеблями. О страхе — глухом, постоянном, но при этом странно успокаивающем. О том, что на большой глубине время течёт иначе, и начинаешь понимать: всё, что наверху — суета, обиды, деньги, слава, — там не имеет значения. Имеет значение только шланг, по которому идёт воздух, и свет фонаря, разрезающий тьму.
Арсений Моисеевич слушал не перебивая. В комнате, заставленной книжными шкафами до потолка, было темно — только угли тлели в камине, бросая красноватые отсветы на корешки фолиантов. Когда Пётр закончил, старик долго молчал, сложив руки на коленях.
— Знаете, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец, — вы описали тьму внешнюю. Тьму реки. Но вы не описали тьму, которая привела вас на мост. А ведь она — тот же ил, та же муть, только в душе. И как водолаз не может очистить реку от ила, так и человек не всегда может сам очистить душу. Но водолаз может включить фонарь. А человек — может найти того, кто поможет включить фонарь. Я, знаете ли, ослеп не только из-за пожара. Я ослеп, потому что слишком долго смотрел во тьму чужих болезней и забывал зажигать собственный свет. Но однажды понял: даже слепой может быть зрячим. Главное — не бояться тьмы. Ни речной, ни сердечной. Тьма — это всегда начало. В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною… Помните?
— Помню, — прошептал Пётр. — И Дух Божий носился над водою.
— Вот именно. Носился. Над самой бездной. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Вы, батенька, сейчас — в той самой точке, где ещё нет света, но где Дух уже носится над вашей бездной. Ваша дочь… Она написала картину. Она назвала её «Водолаз». Она помнит вас. Она любит вас. Но ей стыдно — не вас стыдно, а того человека, которого вы сами из себя сделали. И этот стыд — её боль, а не ваша вина. Ваша вина в другом — в том, что вы перестали носиться над бездной. Вы легли на дно и решили не всплывать.
Пётр сидел, низко опустив голову. Горячие, скупые слёзы катились по его щетинистым щекам и падали на новенькие брюки, оставляя тёмные пятна. Он не плакал уже лет двадцать. И вот — прорвало.
— Я хочу всплыть, — сказал он глухо. — Господи, как я хочу всплыть! Но как? Как, если она от меня отказалась? Если я сам себя ненавижу до рвоты?
Арсений Моисеевич поднялся, подошёл к шкафу, нащупал на полке толстую тетрадь в кожаном переплёте.
— Вот, возьмите. Это дневник одного моего пациента — тоже водолаза. Он умер десять лет назад от кессонной болезни. Но перед смертью он описал, как подниматься с глубины правильно. Не быстро, чтобы не разорвало лёгкие. С остановками. С декомпрессией. С молитвой. Прочитаете — многое поймёте. И ещё… — старик помедлил. — Когда я тащил детей из огня, я не думал, что ослепну. Я думал только о том, что они должны жить. И они живут. Приходят ко мне, читают вслух газеты, приносят хлеб. Не ради благодарности, а потому что мы — люди, и мы должны держаться друг за друга. Я вам не отец, не духовник, не врач. Но я прошу вас: возвращайтесь в своё Черноводье. И начинайте подъём. Медленно. С остановками. И знайте — когда вы будете готовы, Таисия сама вас найдёт. Потому что настоящая глубина — не та, что в реке, а та, что в сердце. И она это знает. Она художник.
Ночь Пётр провёл в доме Арсения Моисеевича — на старом диване, пахнущем лавандой. Утром, едва рассвело, он умылся, отказался от завтрака, но взял дневник и визитку доктора (смешная, бесполезная вещь для слепого!). Старик стоял на пороге и смотрел в пустоту своими невидящими глазами.
— Прощайте, Пётр Алексеевич. И помните: свет включается изнутри.
Поезд уносил его обратно в Черноводье. В голове ещё звенели отголоски позора, но в груди, там, где раньше сидел бес, теперь тлела крошечная, но упрямая искра. Он прочитал дневник водолаза от корки до корки. Тот писал удивительные вещи: «Самое трудное — не погружение, а подъём. На глубине тебя держит давление, ты с ним свыкся, ты — часть бездны. Но когда начинаешь подниматься, давление падает, кровь закипает пузырьками, и каждый сустав выворачивает болью. Многие срываются и уходят обратно в тьму — потому что там привычнее. Но только на поверхности есть солнце. И ради этого солнца стоит пройти через боль».
В Черноводье Пётр вернулся другим человеком. Первым делом он выскреб башню, вынес пустые бутылки, проветрил все углы. Баркас пёс недоумевал, но хвостом вилял одобрительно. Пётр купил извёстку, песок, доски, стекло — и начал ремонт. Соседи крутили пальцем у виска, но он не обращал внимания. Бросил пить совершенно — даже кваса хмельного не касался. Устроился смотрителем на старый, давно не действующий Шекснинский маяк, что стоял на излучине реки, — место спокойное, одинокое, но с потрясающим видом на воду. Получив первую получку, купил в городе книг: атлас речных глубин, «Морские рассказы» Станюковича, томик Пушкина. Вечерами зажигал маячную лампу — не столько для редких судов, сколько для себя. Свет разрезал темноту над рекой, и в душе становилось легче.
Арсений Моисеевич сдержал слово: они переписывались. Пётр писал обычные письма — подробные, корявые, но откровенные. Рассказывал о ремонте башни, о Баркасе, о том, как трудно по вечерам, когда тоска накатывает. Старик отвечал — через сиделку, разумеется. Его письма были короткими, но плотными, как целебный бальзам: «Сегодня видел во сне свет. Вы не представляете, какое это чудо — видеть свет хотя бы во сне. Зажигайте ваш маяк — однажды на его свет придёт самый важный корабль». Через два года письма перестали приходить. Вместо них пришла посылка: книги из библиотеки Арсения Моисеевича, его дневник и короткая записка от сиделки: «Доктор Крейн скончался во сне. Перед смертью просил передать вам, что он гордится вами». Пётр просидел над этой запиской всю ночь, глядя на огонь маяка.
Прошло пять лет. Пять долгих, трудных, но наполненных смыслом лет.
Пётр Алексеевич преобразил не только себя, но и место вокруг. Старая водонапорная башня стараниями бывшего водолаза превратилась в аккуратный дом с пристройкой-верандой. Он разбил сад — яблони, вишни, даже куст чайных роз, которые выписал аж из Рязани. Маяк был отремонтирован, оборудован новым фонарём, а в нижнем этаже Пётр устроил крохотный музей речного флота — собрал туда старые карты, модели пароходов, собственный водолазный шлем. Местные ребятишки обожали приходить к «дяде Петру» на экскурсии. Он рассказывал им про подводные леса, про затонувшие суда, про слепого хирурга. И никогда не говорил о себе.
О Таисии он знал лишь по газетам. Она стала известной художницей: её картины выставлялись в Париже и Лондоне, а критики писали о «мистическом реализме» и «философии глубины». Однажды, разбирая старые журналы в сельской библиотеке, Пётр наткнулся на интервью. Таисия рассказывала: «Мой главный триптих, «Глубина», был написан под влиянием воспоминаний детства. Мой отец был водолазом. Я почти не помню его лица, но я помню ощущение: стоишь на берегу, а он уходит в воду — и вода смыкается над ним, и ты ждёшь, ждёшь, сердце колотится… А потом он появляется вновь — в пузырях, в брызгах, с фонарём в руке, как мифический герой. Я мечтаю написать продолжение триптиха. Назвать его «Всплытие»». У Петра перехватило дыхание. «Всплытие». Она помнила. Где-то глубоко, на своём дне, она помнила.
В конце сентября, когда вода в Шексне стала холодной и прозрачной, а берёзы на берегу оделись в червонное золото, на просёлочной дороге показался автомобиль. Редкое зрелище для Черноводья. Машина свернула к маяку и остановилась у подножия. Пётр, возившийся в саду, выпрямился, приложил ладонь к глазам. Из автомобиля вышла женщина в длинном пальто, с распущенными пепельными волосами. Она была одна. И он узнал её сразу — по тому, как она стояла, вглядываясь вдаль, чуть склонив голову набок. Та самая девочка на берегу.
Сердце ёкнуло и забилось часто-часто. Пётр снял рабочую рукавицу, пригладил седые волосы. Таисия медленно подошла к калитке. Лицо у неё было усталое, но спокойное. Они встретились глазами.
— Здравствуй, папа, — сказала она. Голос дрогнул лишь на мгновение.
— Здравствуй, Тая, — ответил Пётр. — Проходи. Я сейчас чай поставлю. У меня тут смородиновый лист, сам сушил.
Она вошла в дом. Огляделась. Увидела старую фотографию на стене — ту самую, где он в водолазном шлеме, а рядом Лидия и маленькая Тая. Увидела дневник в кожаном переплёте, визитку слепого доктора. Увидела чистоту, порядок, свет.
— Я долго не решалась приехать, — сказала она, садясь на лавку у печи. — Мне было… стыдно. Стыдно за тот вечер. За свои слова. Я потом думала — найду тебя, напишу. Но не знала как. А тут кризис случился. Творческий. Я не могла писать. Всё казалось фальшивым. И я поняла — мне нужно увидеть тебя. Увидеть и спросить…
— О чём спросить? — тихо отозвался Пётр, заваривая чай.
— Что ты видел там, на дне? По-настоящему. Не фантазии художницы, не рассказы матери. Что видел ты?
Пётр поставил чайник на стол, сел напротив. Помолчал, собираясь с мыслями. А потом произнёс слова, которые когда-то сказал слепому:
— Тьму. Но в этой тьме, Тая, есть свет. Только он не внешний. Он внутри. Ты ведь тоже это знаешь. Иначе не написала бы «Глубину».
Таисия закрыла лицо руками и заплакала — тихо, по-детски. Он обнял её, неумело, бережно, словно боялся повредить. В печной трубе гудел ветер, на маяке загорался вечерний огонь, и вода в Шексне медленно катила свои волны к далёкому морю.
Она прожила в Черноводье две недели. Они говорили — ночами напролёт, обо всём: о матери, об искусстве, о страхах, о прощении. Таисия сделала десятки набросков: маяк, башню, профиль отца, его руки. А в последний вечер попросила:
— Пап, я хочу написать твой портрет. Большой. Настоящий. Ты будешь стоять на фоне маяка, с фонарём в руке. Назовём его «Смотритель». Можно?
— Можно, — улыбнулся Пётр. — Только приезжай ещё.
— Обязательно, — пообещала она.
Через год картина «Смотритель» была выставлена в Русском музее. Она произвела фурор. Критики спорили: одни видели в старом водолазе у входа на маяк аллегорию утраченной России, другие — символ человеческого достоинства. А Таисия в интервью говорила просто: «Я нарисовала своего отца. Человека, который сумел подняться с самого дна. И который научил меня, что настоящий свет всегда внутри».
Старый матрос с соседней пристани привёз Петру вырезку из столичной газеты с этим интервью и репродукцией картины. Пётр Алексеевич прочёл, сидя на своей веранде, глядя на закат над Шексной. Потом аккуратно сложил газету, спрятал в жестянку из-под монпансье — туда же, где лежало то, самое первое письмо. И улыбнулся.
Маяк мигнул и загорелся ровным, спокойным светом. Ночь опускалась на реку, чтобы в положенный срок уступить место новому рассвету.